Не Гуглом единым,
или Переводческий процесс как он есть

Сравнительно недавно в переводческой отрасли и за ее пределами развернулась дискуссия о возможностях машинного перевода, особенностях его осуществления и принципах постредактирования, о возможных его ограничениях. И в центре внимания — беспокоящий многих вопрос: так заменит ли машина живого переводчика? Другими словами, сможет ли она делать то, что сейчас мыслится как прерогатива человека? Для меня ответ на этот вопрос очевиден, и он будет непременно озвучен в конце этой статьи. Но придем мы к нему постепенно, через размышления о том, что же на самом деле представляет собой процесс перевода, осуществляемый там, где (скажу, забегая вперед) ему самое место, то есть в голове переводчика. Обращение к этой теме заставляет нас остановиться на проблеме моделирования процесса перевода, ибо от нашего представления о том, что же именно происходит или должно происходить в рамках осуществления переводческой деятельности, зависит и степень нашей готовности передать машине функции, выполняемые человеком, или хотя бы их часть. Да и постижение сущности перевода вряд ли возможно без теоретического описания переводческого процесса.
Проблема моделирования процесса перевода рассматривалась в качестве одной из основных уже на начальном этапе становления науки о переводе. Можно выделить два способа решения этой проблемы, два подхода. Первый предполагал построение модели переводческой деятельности как таковой, то есть условное изображение переводческого процесса — от исходной точки, понимаемой как начало деятельности переводчика, до завершения этого процесса. Типичным примером такой модели является трехфазная модель Отто Каде , в рамках которой переводческий процесс делится на три фазы: коммуникация между отправителем исходного сообщения и переводчиком (создание оригинала); мена кода в сознании переводчика; коммуникация между переводчиком и получателем перевода (создание текста перевода). Второй способ моделирования процесса перевода использовался для объяснения тех процессов, что осуществляются непосредственно в сознании переводчика, то есть для описания наиболее сокровенного, можно сказать, мистического аспекта переводческой деятельности, аспекта, ненаблюдаемого непосредственно, а значит, наиболее таинственного. К числу подобных моделей процесса перевода можно отнести трансформационную модель Ю. Найды , семантическую модель Дж. Кэтфорда , интерпретативную теорию Д. Селескович и М. Ледерер . Очевидно, что все указанные модели создавались в рамках сугубо лингвистического переводоведения и, следовательно, принимали во внимание прежде всего лингвистический аспект перевода.
Будучи «лингвистическими» по своей природе, все эти модели имеют нечто общее: они основаны на представлении о переводе как серии определенных операций с языковым, точнее, с речевым материалом. В качестве объекта, на который направлена деятельность переводчика, рассматриваются отдельные слова, словосочетания и предложения, которые преобразуются, трансформируются в соответствии с предлагаемыми алгоритмами. Наиболее типичными примерами такого рода моделей являются, пожалуй, трансформационная модель Ю. Найды и семантическая модель Дж. Кэтфорда. Да и если теорию уровней эквивалентности В.Н. Комиссарова рассматривать в качестве модели процесса перевода, то и она уверенно попадает в эту же группу моделей, поскольку ее автор не выходит за пределы отдельных предложений (что вполне закономерно, коль скоро речь идет об эквивалентности) и рассматривает отношения между отдельными сегментами текстов оригинала и перевода. При этом экстралингвистические факторы, влияющие на выбор переводческого решения, не учитываются вовсе. Критикуя лингвистические модели, Ю.Э. Клюканов пишет, что их авторы представляли переводчика как «перекодирующее звено, для которого "думать" — значит переставлять и преобразовывать кубики-слова, заменяя одни другими и сохраняя неизменным их значение. В этом смысле переводчик ничем не отличается от машины: в машинном переводе ЭВМ тоже "думает", слепо перебирая варианты и отыскивая в своей памяти нужный эквивалент» .
Впрочем, некоторые авторы пытаются преодолеть это ограничение сугубо лингвистического подхода. Так, ситуативно-денотативная модель И.И. Ревзина и В.Ю. Розенцвейга и особенно интерпретативная теория Д. Селескович и М. Ледерер ориентированы на работу с объектами более высокого порядка. Эти объекты можно условно назвать смыслами. В последнем случае в качестве обязательного условия извлечения смысла из текста оригинала, а точнее, из его фрагмента, является девербализация, то есть отвлечение от языковой формы, в которую смысл был облечен в оригинале. В качестве заключительных этапов переводческого процесса, осуществляемого в сознании переводчика, авторы выделяют облечение извлеченного смысла в языковые формы переводящего языка и восприятие этого смысла получателем перевода.
Примечательно, что И.И. Ревзин и В.Ю. Розенцвейг разрабатывали свою модель в интересах создания системы машинного перевода. Однако в дальнейшем их модель получила интерпретацию, которая, возможно, не предполагалась ее разработчиками. Исследователей заинтересовал предложенный И.И. Ревзиным и В.Ю. Розенцвейгом алгоритм, названный интерпретацией: отправитель О создает сообщение С о некоей ситуации в действительности Д (то есть предметной ситуации); переводчик, пользуясь системой исходного языка (ИЯ), устанавливает соответствие между С и Д, а затем, пользуясь системой ПЯ, создает новое сообщение С2 о той же самой предметной ситуации; получатель перевода, пользуясь системой ПЯ, воспринимает сообщение С2 и устанавливает соответствие между С2 и действительностью Д . Представляется, что эта модель, хотя она и является лингвистической, все же достаточно реалистично описывает то, что происходит в сознании и переводчика, и получателя перевода. Самое главное — здесь переводчик оперирует не только речевым материалом, а образами определенных фрагментов действительности, для описания которых используется материал ИЯ и ПЯ. Позднее мы вновь обратимся к ней.
Пока же согласимся с критикой лингвистической теории перевода, представленной в работе Л.М. Алексеевой. В частности, исследователь вполне справедливо отмечает, что «лингвистические теории перевода ... оказались несовместимыми с представлением перевода в качестве целостной модели, поскольку рассматривали только одну компоненту модели» . Между тем перевод — это деятельность, подверженная воздействию самых разнообразных факторов, и язык как таковой — это только один из непременных аспектов перевода.
Разумеется, не следует полностью игнорировать лингвистический аспект перевода. Это в принципе невозможно уже потому, что перевод рассматривается в качестве особого вида речевой деятельности, а речевой деятельности без языковой компоненты, как известно, не бывает. Здесь мы опираемся на положения теории речевых актов А.А. Леонтьева, который выделял следующие фазы порождения речи: а) первичная ориентировка в проблемной ситуации, результатом которой является мотивация речевого действия; б) порождение речевой (коммуникативной) интенции; в) создание внутренней программы речевого действия, опосредование речевой интенции личностными смыслами: говорящий принимает решение о характере высказывания; г) реализация внутренней программы — семантическая реализация и грамматическая реализация; д) звуковое осуществление высказывания .
Если экстраполировать эти положения на переводческую деятельность, то получается, что пока речь идет лишь о создании речевого произведения отправителем исходного сообщения. Нас же интересуют процессы, происходящие в сознании переводчика, а для него исходный текст — это объект восприятия, анализа и интерпретации. По нашему мнению, на этапе восприятия исходного текста (письменного или устного) переводчик проходит практически тот же путь, что и автор оригинала, только в обратной последовательности. Воспринимая последовательность языковых знаков, использованных для построения фрагмента оригинала, то есть результат реализации внутренней программы отправителя сообщения, переводчик устанавливает значения этих знаков и синтагматические (логические) связи между ними: по сути, анализирует результат семантической и грамматической реализации внутренней программы. Установление значений языковых единиц означает соотнесение языкового знака с его денотатом, то есть с тем предметом, явлением, процессом в реальной действительности, который данным знаком обозначен, а также установление отношений между предметами, явлениями, процессами, обозначенными в высказывании. На этом этапе происходит то, о чем большинство переводоведов почему-то не говорят и не пишут, а именно: возникновение в сознании переводчика зрительного образа описанной в тексте предметной ситуации, ибо совокупность денотатов и связей между ними и есть предметная ситуация, некий фрагмент действительности, описанный в тексте. Как писал С.Л. Рубинштейн, «всякая речь говорит о чем-то, т.е. имеет какой-то предмет; всякая речь вместе с тем обращается к кому-то — к реальному или возможному собеседнику или слушателю, и всякая речь вместе с тем выражает что-то — то или иное отношение говорящего к тому, о чем он говорит, и к тем, к кому он реально или мысленно обращается» . Таким образом, на этапе восприятия оригинала переводчик ищет ответы на вопросы: «О чем идет речь? К кому обращается автор оригинала? Какое отношение он выражает?» Несомненно, все это можно рассматривать как компоненты переводческого анализа текста в его уже традиционном понимании. С другой стороны, при ином ракурсе рассмотрения этого процесса переводчик устанавливает особенности внутренней программы высказывания (в терминологии и представлении А.А. Леонтьева), а значит и продвигается дальше — к пониманию мотива, которым руководствовался автор оригинала.
Только после этого у него появляется возможность создавать высказывание или законченный текст на ПЯ, ибо в его сознании уже есть представление о том, что выразил автор исходного сообщения, на кого он ориентировался и зачем он это сделал. Как минимум, в сознании переводчика уже есть представление о предметной ситуации, описанной в оригинале, некая «картинка». Другими словами, переводчик визуализировал предметную ситуацию. О важности визуализации еще в 1995 году писали Д. Селескович и М. Ледерер: «Визуализация — один из важнейших инструментов, которые должны быть рекомендованы студентам уже на начальном этапе их подготовки. Визуализация поможет им сосредоточиться на извлечении смысла вместо того, чтобы привязываться к словам. Использование своего внутреннего взора, чтобы "увидеть" предмет или события, описанные в тексте, помогает понять смысл текста (перевод мой. — В.С.)» . Если говорить упрощенно, то переводчику остается только описать эту «картинку», используя те средства ПЯ, которые наиболее уместны, традиционны при описании подобных предметных ситуаций.
На практике очень часто происходит именно так. И все же подобное представление процесса перевода оказывается несколько упрощенным и неполным, если опираться на положения коммуникативно-функционального подхода к переводу, согласно которому переводческие события всегда происходят в рамках определенных коммуникативных ситуаций, а эти ситуации довольно многообразны. Самое главное здесь то, что от характера коммуникативной ситуации зависит цель осуществления перевода: у инициаторов перевода и получателей перевода могут быть разные цели использования переводческого продукта, и, соответственно, перевод каждый раз должен удовлетворять определенные, часто довольно специфичные потребности получателей, а переводчик должен учитывать, зачем и каким образом будет использоваться перевод. Следовательно, помимо восприятия, анализа, интерпретации исходного текста на микроуровне переводчик должен осуществить анализ на макроуровне, то есть должен вписать текст в структуру коммуникативной ситуации, в которой он был создан, то есть найти ответы на вопросы: «Кто? Когда? Зачем? Для кого автор создал текст?», а также сделать предположения относительно того, как и зачем будет использоваться текст перевода (если он не имеет точных данных об этом). Все это помогает переводчику определить цель перевода и выбрать соответствующую этой цели стратегию перевода . Далее, на этапе анализа отдельных фрагментов оригинала и принятия переводческих решений по выражению содержания текста переводчик будет воспринимать текст именно через призму своего представления о том, зачем он переводит данный текст, кто будет пользоваться переводом, с какой целью, в рамках какой предметной деятельности, есть ли различия между получателями оригинала и получателями перевода и между способами использования ими текста в рамках осуществляемой ими предметной деятельности.
Таким образом, алгоритм осуществляемых переводчиком когнитивных действий можно представить следующим образом:

1. Текст оригинала помещается в рамки коммуникативной ситуации, в которой он был создан. На этом этапе переводчик определяет коммуникативное назначение оригинала.
2. Переводчик определяет, какие потребности должен удовлетворять перевод, каким ожиданиям получателя он должен соответствовать, как перевод будет использоваться, то есть устанавливает цель перевода.
3. На этапе восприятия оригинала по отдельным сегментам переводчик проходит путь от распознавания значений отдельных языковых знаков и связей между ними к формированию в своем сознании визуального образа предметной ситуации, описанной в оригинале (визуализация).
4. Переводчик определяет специфику описания предметной ситуации в оригинале, учитывая связь между способом описания и коммуникативной интенцией автора.
5. Переводчик определяет степень значимости представленной в оригинале информации (предметных ситуаций и способов их описания) с точки зрения получателя перевода и общей цели перевода. На этом этапе происходит отбор информации, подлежащей воспроизведению в переводе.
6. Учитывая цель осуществления перевода, переводчик определяет, будет ли способ описания предметной ситуации таким же в переводе, как и в оригинале, или он должен измениться в соответствии с потребностями и ожиданиями получателя перевода, жанрово-стилистическими характеристиками текста в ПЯ, конвенциями построения текста и возможными техническими ограничениями.
7. На заключительном этапе переводчик воспроизводит отобранные им предметные ситуации (релевантную информацию) средствами переводящего языка, обязательно учитывая ожидания получателя перевода, а также узус ПЯ, конвенции построения текста на ПЯ и жанрово-стилистические характеристики текста данного типа.

При таком описании переводческого процесса переводчик превращается из «переводящей машины» в то, чем он является на самом деле, — «субъекта думающего». На него возлагается ответственность за создание текста, который был бы действительно полезен получателям и — более того — мог бы использоваться ими незатрудненно в интересах осуществляемой ими предметной деятельности. А для этого переводчик должен непременно осуществлять отбор коммуникативно релевантной — с точки зрения получателя перевода — информации и принимать обоснованное решение, каким образом эту информацию воспроизвести в переводе. При этом не остается никакой возможности представлять перевод как «преобразование речевого произведения на одном языке в речевое произведение на другом языке с сохранением неизменного плана содержания, то есть значения», как писал Л.С. Бархударов . Не остается места для трансформаций, которые в учебной литературе до сих пор представляются как единственные способы работы с текстом и которым столь упорно учат студентов — до сих пор!
Разумеется, собственно языковой аспект перевода никуда не уходит. Он присутствует, как мы видели, и на этапе восприятия оригинала переводчиком, и на этапе создания перевода. Поясним, что на последнем этапе переводчик должен обращать особое внимание на конвенции построения высказывания на ПЯ. К их числу относится, например, актуальное членение предложения. Известно, что в высказывании на русском языке рема тяготеет к концу предложения или синтагмы, именно там попадая под логическое ударение, а в английском предложении она может быть, по сути, где угодно. Обстоятельства места и времени вполне могут располагаться в конце английского предложения, а в русском предложении они тяготеют к началу, конечно, если не выступают в качестве ремы. Так что, восприняв из оригинала мысль, сделав чужую мысль своей, уяснив предметную ситуацию, переводчик облекает воспринятую мысль в те формы, которые обычно и используются для выражения данной мысли, для описания данной предметной ситуации. Экспрессивные, выразительные обертоны высказывания при этом также учитываются и — при необходимости (а эта необходимость определяется ситуацией) — выражаются соответствующими средствами ПЯ.
Итак, что же из перечисленного выше могут сделать системы машинного перевода? Да практически ничего! У машины есть только текст, и она не имеет возможности выйти за его пределы, то есть в ту реальность, в которой текст рождается, живет, используется. Окунуться в ситуацию создания текста, увидеть за ним его создателя, ощутить присутствие получателей перевода может только живой человек. Это, собственно, и убеждает нас в том, что системам машинного перевода предназначена участь служить человеку, оставаясь хоть и удобным, но все же инструментом в его руках.